Неточные совпадения
Он был беден, мечтал о миллионах, а для денег не сделал бы лишнего шага: он мне раз
говорил, что скорее сделает одолжение
врагу, чем другу, потому что это значило бы продавать свою благотворительность, тогда как ненависть только усилится соразмерно великодушию противника.
— Не обманывай, рыцарь, и себя и меня, —
говорила она, качая тихо прекрасной головой своей, — знаю и, к великому моему горю, знаю слишком хорошо, что тебе нельзя любить меня; и знаю я, какой долг и завет твой: тебя зовут отец, товарищи, отчизна, а мы —
враги тебе.
Яков угрюм,
говорит неохотно,
Вожжи у Якова дрожмя дрожат,
Крестится: «Чур меня, сила нечистая!»
Шепчет: «Рассыпься!» (мутил его
враг).
Иной вполголоса
говорил: — Он усмирил внешних и внутренних
врагов, расширил пределы отечества, покорил тысячи разных народов своей державе.
Он был большой
враг всякой оригинальности,
говоря, что оригинальность есть уловка людей дурного тона.
Схватка произошла в тот же день за вечерним чаем. Павел Петрович сошел в гостиную уже готовый к бою, раздраженный и решительный. Он ждал только предлога, чтобы накинуться на
врага; но предлог долго не представлялся. Базаров вообще
говорил мало в присутствии «старичков Кирсановых» (так он называл обоих братьев), а в тот вечер он чувствовал себя не в духе и молча выпивал чашку за чашкой. Павел Петрович весь горел нетерпением; его желания сбылись наконец.
Должность камердинера, дворецкого и буфетчика занимает семидесятилетний слуга Поликарп, чудак необыкновенный, человек начитанный, отставной скрипач и поклонник Виотти, личный
враг Наполеона, или, как он
говорит, Бонапартишки, и страстный охотник до соловьев.
— И сам ума не приложу, батюшка, отцы вы наши: видно,
враг попутал. Да, благо, подле чужой межи оказалось; а только, что греха таить, на нашей земле. Я его тотчас на чужой-то клин и приказал стащить, пока можно было, да караул приставил и своим заказал: молчать,
говорю. А становому на всякий случай объяснил: вот какие порядки,
говорю; да чайком его, да благодарность… Ведь что, батюшка, думаете? Ведь осталось у чужаков на шее; а ведь мертвое тело, что двести рублев — как калач.
— Народ —
враг человека! Об этом
говорят вам биографии почти всех великих людей.
— Как много и безжалостно
говорят все образованные, —
говорила Дуняша. — Бога — нет, царя — не надо, люди —
враги друг другу, все — не так! Но — что же есть, и что — так?
— Приятно было слышать, что и вы отказались от иллюзий пятого года, —
говорил он, щупая лицо Самгина пристальным взглядом наглых, но уже мутноватых глаз. — Трезвеем. Спасибо немцам — бьют. Учат. О классовой революции мечтали, а про врага-соседа и забыли, а он вот напомнил.
—
Враг у врат града Петрова, — ревел Родзянко. — Надо спасать Россию, нашу родную, любимую, святую Русь. Спокойствие. Терпение… «Претерпевый до конца — спасется». Работать надо… Бороться. Не слушайте людей, которые
говорят…
Клим видел, что обилие имен и книг, никому, кроме Дмитрия, не знакомых, смущает всех, что к рассказам Нехаевой о литературе относятся недоверчиво, несерьезно и это обижает девушку. Было немножко жалко ее. А Туробоев,
враг пророков, намеренно безжалостно пытался погасить ее восторги,
говоря...
— Война уничтожает сословные различия, —
говорил он. — Люди недостаточно умны и героичны для того, чтобы мирно жить, но пред лицом
врага должно вспыхнуть чувство дружбы, братства, сознание необходимости единства в игре с судьбой и для победы над нею.
— Я не знаю, какова роль большевиков в этом акте, но должен признать, что они —
враги, каких… дай бог всякому! По должности я имел удовольствие —
говорю без иронии! — удовольствие познакомиться с показаниями некоторых, а кое с кем беседовать лично. В частности — с Поярковым, — помните?
— Да, — тут многое от церкви, по вопросу об отношении полов все вообще мужчины мыслят более или менее церковно. Автор — умный
враг и — прав, когда он
говорит о «не тяжелом, но губительном господстве женщины». Я думаю, у нас он первый так решительно и верно указал, что женщина бессознательно чувствует свое господство, свое центральное место в мире. Но сказать, что именно она является первопричиной и возбудителем культуры, он, конечно, не мог.
— Нет, извините. Если Плеханов высмеивает пораженцев и Каутский и Вандервельде — тоже, так я
говорю: пораженцев — брить! Да-с. Брить половину головы, как брили осужденным на каторгу! Чтоб я видел… чтоб все видели — пораженец, сиречь —
враг! Да, да!
К тому же не был он (по его выражению) и
врагом бутылки, то есть (
говоря по-русски) любил хлебнуть лишнее.
Катерина. Не жалеешь ты меня ничего!
Говоришь: не думай, а сама напоминаешь. Разве я хочу об нем думать; да что делать, коли из головы нейдет. Об чем ни задумаю, а он так и стоит перед глазами. И хочу себя переломить, да не могу никак. Знаешь ли ты, меня нынче ночью опять
враг смущал. Ведь я было из дому ушла.
—
Враг меня возьми, если мне, голубко, не представилась твоя рожа барабаном, на котором меня заставили выбивать зорю, словно москаля, те самые свиные рожи, от которых, как
говорит кум…
— И не думайте! —
говорил он часто нам, — все, что ни скажет
враг господа Христа, все солжет, собачий сын! У него правды и на копейку нет!
«Господа присяжные заседатели, вы помните ту страшную ночь, о которой так много еще сегодня
говорили, когда сын, через забор, проник в дом отца и стал наконец лицом к лицу с своим, родившим его,
врагом и обидчиком.
Это и теперь, конечно, так в строгом смысле, но все-таки не объявлено, и совесть нынешнего преступника весьма и весьма часто вступает с собою в сделки: «Украл, дескать, но не на церковь иду, Христу не
враг» — вот что
говорит себе нынешний преступник сплошь да рядом, ну а тогда, когда церковь станет на место государства, тогда трудно было бы ему это сказать, разве с отрицанием всей церкви на всей земле: «Все, дескать, ошибаются, все уклонились, все ложная церковь, я один, убийца и вор, — справедливая христианская церковь».
Я,
говорит, становлюсь
врагом людей, чуть-чуть лишь те ко мне прикоснутся.
— Именно! Ура! Вы пророк! О, мы сойдемся, Карамазов. Знаете, меня всего более восхищает, что вы со мной совершенно как с ровней. А мы не ровня, нет, не ровня, вы выше! Но мы сойдемся. Знаете, я весь последний месяц
говорил себе: «Или мы разом с ним сойдемся друзьями навеки, или с первого же разу разойдемся
врагами до гроба!»
— Молчи. Я запрещаю тебе
говорить, если не хочешь иметь меня вечным своим
врагом, если не хочешь потерять мое уважение.
Я почтительно кланяюсь и, опираясь на саблю,
говорю: «Я счастлив, великий государь, что мог пролить кровь за свое отечество, и желал бы умереть за него; но ежели ты так милостив, что позволяешь мне просить тебя, прошу об одном — позволь мне уничтожить
врага моего, иностранца St — Jérôme’а.
Иногда он неожиданно
говорил мне слова, которые так и остались со мною на всю жизнь. Рассказываю я ему о
враге моем Клюшникове, бойце из Новой улицы, толстом большеголовом мальчике, которого ни я не мог одолеть в бою, ни он меня. Хорошее Дело внимательно выслушал горести мои и сказал...
— Бабушка тебя боится, она
говорит — чернокнижник ты, а дедушка тоже, что ты богу —
враг и людям опасный…
— Мне гораздо лучше было совсем не приезжать сюда, —
говорил Привалов. — Зачем ты писала то, чего совсем не чувствовала?.. По-моему, нам лучше быть друзьями далеко, чем жить
врагами под одной кровлей.
— Уж вы, пожалуйста, Авдотья Марковна, не открывайте, о чем мы
говорили. Больше тридцати лет здесь живу, привык… а ежели восстановлю их против себя, мое положение будет самое горькое. Из любви к вам
говорил я, из сожаленья, а не из чего другого. Богом прошу, не
говорите ничего… А Денисова бойтесь… Пуще всего бойтесь… Это такой
враг, каких немного бывает. Смотрите же, не погубите меня, старика, со всей семьей моей…
«Не
враг ли смущает меня? — приходит ей на мысль. — Ему хочется не допускать меня до общения с людьми Божьими? Так и Марья Ивановна
говорила, и Варенька, и все. Хитрой, злобной силой ополчается он на меня… Прочь, лукавый!.. Не смутить тебе меня, не совратить!.. Помню Писание: «Безумное Божие премудрей человеческой мудрости».
— «Безумное Божие превыше человеческой мудрости»… Кто сказал это? — вскликнула Варенька. — Да, ни я, ни тетенька тебе не открыли всего, и сделано это не без разума. Скажи мы тебе обо всем прежде времени, не так бы еще
враг осетил твою душу. Впрочем, я
говорила, что радельные обряды похожи на пляску, на хороводы…
Говорила ведь?
— Отлучение от части праведных, отлучение от небесных сил, отторжение от святейшего сонма поющих хвалебные песни пред агнцем, вечное страданье души в греховном теле, низведение в геенну на нескончаемую власть
врага, — торжественно
говорил Николай Александрыч. — Вспомни, сестрица, вспомни, душевная моя.
— Да. Ты правду сказала. Дела поистине чудные. Устами людей сам Бог
говорит… При тебе это было. И чем
говорил он, превечный, всесовершенный, всевысочайший разум? Телесными устами ничтожного человека, снедью червей, созданьем
врага!.. Поистине чу́дное тут дело его милосердья к душам человеческим.
— Не то тебя смущает, — строго и учительно сказала Марья Ивановна. — Не подозренье в обмане расстроило тебя.
Враг Бога и людей воздвигает в твоей душе бурю сомнений… Его дело!.. Берегись, чтоб совсем он не опутал тебя… Борись, не покоряйся. Будешь поддаваться сомненьям, сама не заметишь, как навеки погибнешь. Скоро приедет сюда Егор Сергеич. Подробней и прямее, чем братец Николаюшка, станет он
говорить о Божьих людях Араратской горы. Будешь тогда на соборе?
— Углубись в себя, Дунюшка, помни, какое время для души твоей наступает, —
говорила ей перед уходом Марья Ивановна. — Отложи обо всем попечение, только о Боге да о своей душе размышляй… Близишься к светозарному источнику благодати святого духа — вся земля, весь мир да будет скверной в глазах твоих и всех твоих помышленьях. Без сожаленья оставь житейские мысли, забудь все, что было, — новая жизнь для тебя наступает… Всем пренебрегай, все презирай, возненавидь все мирское. Помни — оно от
врага… Молись!!.
— Духу лжи не работай, слов неправды не
говори, — строже прежнего заговорила Варенька. — Я заметила, что у тебя на соборе лицо было мрачное. Темное такое, недоброе. Видно, что
враг в душе твоей сеял плевелы. Смущает он тебя чем-нибудь?
Начните с родителей. Папаша желает, чтоб Сережа шел по гражданской части, мамаша настаивает, чтоб он был офицером. Папаша
говорит, что назначение человека — творить суд и расправу. Мамаша утверждает, что есть назначение еще более высокое — защищать отечество против
врагов.
— И не
говори, батюшка!.. Что мне с ним делать-то?.. Ума не приложу… Не брат, а
враг он мне… Век бы его не видала. Околел бы где-нибудь, прости Господи, под оврагом.
— К тому
говорю, что дьявольскому искушению ни числа, ни меры нет, — ответил Василий Борисыч. — Захотелось
врагу соблазнить вас, Патап Максимыч, навести вас на худые мысли об иноческом житии, и навел на красноярского игумна.
— Что и
говорить, Пантелеюшка! — вздохнув, молвила Таифа. — Рассеял
враг по людям злобу свою да неправду, гордость, зависть, человеконенавидение! Ох-хо-хо-хо!
Обедал я где-то за рекой, в недорогом трактирчике, с Наке и несколькими молодыми людьми из тех, каких Тур называл"господами из правительства", и их беседа произвела на меня жуткое впечатление — так все это было и юно, и пусто, и даже малоопрятно по части
врагов. Все время
говорили взапуски о местных кокотках и о тех притонах, где эти messieurs du gouvernement проводили свои вечера и ночи.
Он много
говорил тогда о своем друге Годефруа Кавеньяке, брате временного диктатора, которого он считал одним из величайших граждан своей родины. И в его тоне слышны были еще ноты раздражения. Старые счеты с своими сверстниками,
врагами или лжедрузьями, еще не улеглись в его душе.
О Кавелине он при мне никогда не упоминал, так что и только по поводу этой печатной переписки узнал, как они были близки. Но о Тургеневе любил
говорить, и всегда в полунасмешливом тоне. От него я узнал, как Тургенев относился к июньским дням 1848 года, которые так перевернули все в душе Герцена, и сделали его непримиримым
врагом западноевропейского"мещанства", и вдохновили его на пламенные главы"С того берега".
Великий Инквизитор у Достоевского,
враг свободы и
враг Христа,
говорит с укором Христу: «Ты возжелал свободной любви человека, чтобы свободно пошел он за Тобой, прельщенный и плененный Тобою».
— Клевета — с, ваше — ство, —
говорил Арепа, и его фигура изображала самое жалкое раболепие… —
Враги, ваше — ство… хотят меня погубить в ваших глазах…
Я прямо
говорю, я прямо
говорю: я был вам
враг, но я нашел в вас благороднейшее существо!
— Как они подскочили, братцы мои, —
говорил басом один высокий солдат, несший два ружья за плечами, — как подскочили, как крикнут: Алла, Алла! [Наши солдаты, воюя с турками, так привыкли к этому крику
врагов, что теперь всегда рассказывают, что французы тоже кричат «Алла!»] так так друг на друга и лезут. Одних бьешь, а другие лезут — ничего не сделаешь. Видимо невидимо… — Но в этом месте рассказа Гальцин остановил его.
Враг этот не кто другой, как наш северный мороз, хотя, впрочем, и
говорят, что он очень здоров.